Абстинентный синдром

Комикодраматическая поэма

 

               «Ну вот! Великая беда,

                Что выпьет лишнее мужчина!»

                                   А. Грибоедов

               «Я духом в воздухе летаю,

                Я телом в келейке лежу.»

                                   Н. Заболоцкий

 

ВСТУПЛЕНИЕ

Повествованье ─ автору морока:

Плести, нести в горсти за вестью весть

Читателю, который лежебока,

В коктейль мешая вымысел и лесть.

Без подольщенья кто нас прочитает

В сырой и серой ватности времён?

Читатель должен знать, что понимает,

Что он не мене автора умён.

Когда же автор глуп, как толстый шмель,

Читателю ещё вкусней коктейль.

И мы не из числа высоколобых,

Нам глупость ссужжена от праотцов,

Так почему бы узким русским слогом

Не позабавить вас в конце-концов,

Зигзагную тропу повествованья,

Скрывая в диалог и монолог;

Их чуть завесив тканью описанья,

Чтоб мог под ней уснуть любой сурок?

Тем более, что я не видел дома

Без знанья абстинентного синдрома.

 

Наш мудрый князь писал о нравах честно:

«Веселие Руси есть питие».

А мы блюдём повсюду, как известно,

Посконные традиции свое.

Традиции, они ─ и блин заквасный,

И столбовой дороги колотьё...

С традициями предков несогласных

Мы отсылаем вмиг на ё-моё.

А в славный праздник ─ Единенья день ─

К веселью пития готов и пень.

Но мы б напрасно (то есть я) трудились,

Чтоб описать день-свет в ноябрьской мгле,

Затем, что сами там повеселились,

Как Минин и Пожарский во Кремле.

Для поглощенья водки, джина, рома

Предела нету русскому нутру...

Мы сказку абстинентного синдрома

Начнём с того, что после, поутру.

В апокриф сей, рисующий геенну

Телесную, заглянем мы сквозь стену.

 

 

НЕВЕРОВ И ТАРЕЛКИН

 

Как зомби из могилы, так сознанье

Прорылось к свету дня сквозь глину сна.

В висках – стук молотков; в глазах – мерцанье;

Во рту – сушняк; в мокроте вся спина...

«Нажрался так вчера какого хера?

Теперь не просыпаться бы вовек, –

Помыслил, выходя из сна Неверов,

Но, всё-таки, разжал опухлость век:

В костюме, в башмаках поверх белья, –

Квартира, слава богу, хоть моя».

 

Сжимая мозг, свинец давил затылок;

Цветы плясали на обоях стен.

А под столом – окурки, ряд бутылок,

И на диване – впласт какой-то хрен.

«Ты кто там спишь с лицом надутей грелки?» –

Поднял Неверов из гортани хрип.

«Да это я.» – «Да кто ты?» – «Я, Тарелкин,» –

Змеино прошипел опухший тип.

«А-а, вспомнил всё... Ты чо белее мела?..

Найди по стопарю для опохмела!»

 

«Да где же взять?.. Вчера я грамм по двести

Отлил, но ты: «Давай!» и всё ушло...»

«А почему не убежал к невесте?»

«Хотел, да вдрызг с портвейна развезло.»

«Как встретились, ты был совсем без кайфа:

Уж двадцать пять, а рухнул, как сопляк;

Мы ж лишь пузырь оформили в «Гуд лайфе».

«Всего пузырь, но там же был коньяк,

А здесь – портвейн! С ним стал я чисто сноп...»

«Да, надо было лучше водки хлоп.»

 

«Проснуться с пьянки, право, лучше дома,

Не навлекая стыд на рябь седин, –

Неверов думал, – только дрожь синдрома

В Хан-Тенгри обращает магазин:

На воздух выйди, сразу: в ноги – вата,

В сердечко – грохот, с кожи – липкий пот.

Наверно, в том природа виновата,

Озонный воздух, льдистый небосвод...

Забыл завет: как потребляешь зелье,

Оставь себе, хоть чарку, на похмелье.»

 

«Тарелкин, добеги до магазина.»

«Сейчас могу туда лишь доползти.»

«Невеста-то подумает, что кинул.»

«Я позвонил с утра, сказал: Прости...»

«Простила?» «Ну а как же, есть основа

Защиты: у неё начальник ты;

Сказал ей: комп твой злостно вирусован,

Я просидел над ним до темноты,

Но не успел всё привести в порядок...»

«Да ты хитёр, Тарелкин, но и гадок.

 

А, впрочем, все мы сразу вне морали,

Как пить начнём. И что щипать мораль,

Когда мы не убили, не украли?

Во благо счастья врущий разве враль?

И, всё-таки, от этих аберраций

Нисходит в ум гадливости печать,

Лишь потому, что только лет в пятнадцать

Я стал учиться жульничать и лгать.

До этого ж и пред угрозой кар

Врать не умел, страшней был щёк пожар.»

 

«Ты – чистый мастодонт по воспитанью,

Неверов, да и вырос ты когда...

А мы росли – все врали в обещаньях

Без дрожи и пунцовости стыда,

От жулика в родне до президента,

От гимна до стишков, что плёл пиит.

С пелёнок до текущего момента

Не ведаем мы, что такое стыд.»

«Всё больше молодятины в церквях...»

«Так гонит их туда не стыд, а страх!»

 

«Какой же, мать ети, вас страх терзает?

Я помню КГБ, вот это – страх!»

«А страх наш в том, что здесь никто не знает:

Как жить, чтоб не случился жизни швах.

Ползёшь к богатству, к счастию отлого

И вдруг – следак иль дырочка во лбу...

Что остаётся?.. Лишь просить у Бога,

Чтобы отвёл злодеев и судьбу!

Иль, твёрдых накопив с полмиллиона,

Укрыться под туманы Альбиона.»

 

«О будущем гадаете, как трусы.

Но деньги, страх, свобода иль жена

Всего лишь вещи, как заметил Гуссерль,

А Кант открыл, что суть вещей темна.

Вот если сесть сейчас, хоть на немножко,

То в голове волны прибой и вой,

И будто на тебя плывёт окошко

Иль ты плывёшь в окошко головой.

Все наши впечатленья – цепь догадок,

И только смерть приводит их в порядок.

 

Во что мы верим, то вокруг и видим.

Вот мне богатство, счастье – дутый ноль.

В костюме от кутюр или в хламиде

Ходить изволишь – быть самим изволь.

Тебя же у тебя ну кто отнимет?

Ведь даже смерть тебе дана твоя.»

«Неверов, ты оправдываешь имя:

Агностик – ты, но не агностик – я.

Пусть я – мечтатель, да материалист:

Наш дух лишь вязь чернил на чистый лист.

 

Всё в мире материально, мысли даже:

Энергию их можно уловить.»

«Забыл, что ручку жал тебе Ажажа.

С подобным хобби как ты можешь пить?

Ведь пьют для алогичных аберраций,

А ты желаешь, цифру взяв как мать

И слив её с лозой биолокаций,

Зелёных человечков отыскать.

Но с алкоголя, знают миллионы,

К сознанию ползёт лишь змий зелёный.»

 

«Я редко пью, до змия не допиться;

А пью, чтоб отдохнуть от муки цифр.

В лесах пространства жизнь несчётнолица,

Мир тыщемерен, знают мудрецы.

Как уследим его структуры выдел,

Так вынем суть из кантовой воды.»

« А что, иномирян ты много видел?»

«Пока не видел. Видел их следы.»

«Ты так умён, на смех жаль нету сил.

Пошёл бы лучше кофе нам сварил.»

 

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

 

Когда по однокомнатной квартире

Дымком расползся чёрный аромат,

Неверов встал, как будто поднял гири,

На две убавил в горке чашек ряд.

Кофейник вил арабскую полуду,

Входило в кровь горячее питьё.

«А в голове поменьше стало гуду.»

«Вот только чаще сердца колотьё»

«Зато вошла упругость в мышцы ног.»

«Неверов, слышишь, это ж к нам звонок.»

 

«Не к нам, – ко мне!» – пошёл Неверов к двери

Квартиры; загудел замков металл.

В пальтишке из обтрёпанных материй

Перед порогом бородач стоял.

«Отец Василий?.. Аж не верю глазу.

Как смог сойти до нас ты из села?!»

«С оказией свинью привёз – зараза

Базарная в содом ваш привела.

А ты звал в гости, ездя на реку,

Ну, думаю, зайду я к рыбаку.»

 

«Ну заходи скорее, безобразник,

Люблю твоё заросшее лицо.

Но угощенья нет: вчера был праздник

И почему-то вышло всё винцо...

Тарелкин, вот Примеров, духом древний,

Он Богу службу нёс лет двадцать пять,

Но, совестью прельстясь, в своей деревне

Анафеме стал паству предавать.

И батю за такие фигли-мигли

В психушку поместили да расстригли.»

 

ПРИМЕРОВ

 

«Замусорили комнату, как турки, –

Вздохнул Примеров, – ну-ка, паренёк,

Бутылки – в кухню и в совок окурки

Смети, да выполняй быстрей урок!

А ты, Неверов, принеси закуски,

Осталась в холодильнике поди;

Не позабыл я наш обычай русский:

Ввек без бутылки в гости не ходи.

Не обессудьте, но с далёких пор

Я приношу всегда одно – кагор.»

 

В волшебном предвкушеньи похмелиться

Крепчают абстинентные тела,

Свежеет воля, розовеют лица,

Легчают неподъёмные дела.

И пять минут не отсчитали стрелки,

А в комнате уж чисто и светло;

Бекон, сырок, томаты – на тарелке;

Бокалы расхрусталили стекло;

И штопора извилистая шпора

Влетает в горло ёмкости кагора.

 

«Что мне кагор?.. Родник сознанья жизни!

Лишь одолела память пустоту,

В глазах: иконы, старец в яркой ризе

И вкус кагора дивного во рту! –

Воскликнул, поднимая тост, Неверов, –

Открылось мне с младенческих тех пор,

Что Божьей жизни сутью и примером

Является сладчайший наш кагор.

Так выпьем же за силу Божьей воли

Сокрытой в сём тягучем алкоголе!»

 

Согласно опрокинулись бокалы,

Кровавой влагой окатив стекло;

В желудке божество затрепетало

И ясностью в сознанье потекло.

«Ты прав, – сказал Примеров, – даже вора

Причастье направляет прочь от зла.

И мне тогда из сладости кагора

В день Пасхи в душу истина вошла.

Лишь только тех не просветляет он,

Кто водку возлюбил иль самогон.»

 

«Так как же ты попал под плен больнички? –

Спросил Тарелкин, – Расскажи, отец.»

«Служил, крестил... И подлые привычки

Сподвигся осудить я наконец.

По младости я чуток был до стона

Сельчан, до серой бедности людей,

Но вдруг прозрел: одних прельстил Маммона,

Других же – трёхголовый Асмодей

Да вкупе с ним бесёнков меньших свора,

И полсела во власти Бельфегора.»

 

«А как же благость деревенских нравов,

Что так влекла писательскую рать?

Как Каратаев, что принёс нам славу

В масштабах всей планеты, так сказать?»

«Судить о нравах, книжечки читая

Иль глядя из усадьбы, – лживый вой;

На тысяч сто найдётся Каратаев,

На десять тысяч встретится Живой.

Но в нашем районе тысяч семь

Всех жителей, а эких нет совсем.

 

Всё началось с пасхальной литургии...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

 

После служенья я вкусил кагора

(И матушка стаканчик приняла),

сел у окна... Вдруг вижу Бельфегора,

Идущего по улице села:

Лицо козлино; тело, как опара,

Колышется, зажатое в костюм;

Прёт из хайла сивушным перегаром...

Ну я за ним тишком шурум-бурум.

В какой не заползёт он тихий дом,

Подслушиваю, стоя под окном.

 

У Мальцевых жена кричит: «Подсохла

Вся почва, огород пора копать!»

А муж: « Да от работы кони дохнут!

Успею, дай недельку погулять.»

У Брагиных старушка сыну: « Петя,

Сходи на лесопилку потрудись.»

«Куда спешить, маман, устроюсь к лету;

Твоей хватает пенсии на жизнь...»

Пройдя за Бельфегором изб с пяток,

Во всякой зрил я лжи его глоток.

 

Присел на лавку и скорблю, немея...

Вдруг вижу: вышел из кустов петух,

Крылами похлестал и в Асмодея

Преобразился... Но увидев двух

Бабёнок, рылья обличил в личину,

Шерстистость тела в щегольской наряд

И, притворившись в видного мужчину,

Повёл их в винопитье и разврат.

А вскоре весь простор села до леса

В запойных песнях славил лики беса.

 

Пошёл я к дому, но всхотел напится

У замка, что Ушков вознёс тогда.

(Он всё скупает – овощ, мясо, птицу –

И продаёт с наваром в города.)

Через окошко вижу: за иконой

Он роется, а сзади мощью плеч

Подпёр его немереный Маммона

И ласково струит такую речь:

«Братишке дать взаймы хорош момент,

Установи лишь в пятьдесят процент.»

 

Придя домой, я даже эха стона,

Хоть душу мне терзал он, не издал,

Но в следующую утреню с амвона

Анафеме прельстившихся предал.

И Мальцева, и Брагина, и даже

Главу администрации села,

Что сколько обещаний не наскажет,

Всё ни одно не превратит в дела.

Он, говорят, и сел на телефон

Да позвонил доносно в район.

 

Приехали из полицейской части,

В «газон» под белы ручки отвели

И за подрыв авторитета власти

В психушку на смотренье отвезли.

А психиатры, бесова порода,

В епархию направили письмо,

Что оскорбил я нравственность народа,

Поскольку-де чуть тронулся умом...

Решил епископ: нету интереса

Им в ясно зрящем бесовство и беса.»

 

«Всё это странно и ответить нечем, –

Мигнул Тарелкин, – Бесов видеть вдруг...»

« О погоди, зелёный человечек,

Что ищешь ты, придёт к тебе, мой друг, –

Неверов засмеялся, – В цифре сидя,

У умников подсохла голова.

Во что мы верим, то вокруг и видим;

Какие знаем, те и льём слова.

Давайте ж за попранье Бельфегора

Допьём остатки славного кагора!»

 

И вновь кроваво вспыхнули бокалы;

Всем стало просветлённее вдвойне,

А разговоры потекли о малом,

О речке, рыбе, лесе и родне.

Примеров рассказал, как в мир отринут,

Вкушает он крестьянских буден плод,

Как сенокосит и растит скотину,

Как пашет и сажает огород:

«Нас в суете не оставляет Бог –

И дочки помогают, и сынок.

 

Да уж пора на выход собираться,

Подарочков им надо прикупить.

А вы по лету приезжайте, братцы,

У нас в речушке рыбки половить.»

Неверов приобнял его у двери:

«Давай, бывай...» Взгремела сталь замка...

К столу вернулся: «Ну, тарелкотерий,

Жми в магазин: нам надо коньяка!»

Но не успел разлистить кошелёк,

Как из прихожей вновь летит звонок.

 

ЧЕРНОГУБ

 

«Открой, Тарелкин! Чую не засохнем

Мы ни желудком, ни цветами губ...

Ну кто там? Деловой братан ли, лох ли?»

«Да это я, Мыкола Черногуб, –

Вплыл в комнату усач с кудрявым чубом

В жилетке, как без крыльев красный фрак.

«Архангела ль тебя согнали трубы

С астральных сфер на землю, чёрный маг?»

«Вчера в гостях мы были у вдовицы,

Нам жёны и позволили напиться...»

 

«Понятно: им ужасней вдовьи чары,

Чем муженёк, начокавшийся в хлам.»

«Ох, еле встал, но под угрозой свары

Лечиться страшно дома сам на сам,

Хотя была «кедровка» припасённой,

Вот и решился до тебя добечь.»

«Ах, жёны-жёны – ружья заряжёны:

С похмелья стопка – бац в тебя картечь!»

«Звонил – «вне зоны доступа» даёт,

Ну значит дома, думаю, и пьёт.»

 

«Ах жёны-жёны, бурями раздора

Опохмеленье в опыт я занёс:

Так первая – глушила громом ссоры,

Вторая ж – заливала ливнем слёз, –

Поморщился Неверов, – от лазури

Любви и ласк в кубышке ни гроша.

Что ясно помню? Только эти бури

И как под панцирь пряталась душа,

Угасла память чудных всех мгновений...

Иди, Тарелкин, отвари пельменей!»

 

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

 

«Эх, нет с похмелья лучшего подарка, –

Сказал, наполнив рюмки, Черногуб, –

Чем водочки кедровой этой чарка:

Мягка для горла, ласкова для губ.»

«В твоей душе таится дар поэта,

Хотя твой прадед был лишь брадобрей,

Но, может, и приятен ты за это,

По метрике – хохол, на вид – еврей, –

Неверов засмеялся, – но никак

Я не пойму: зачем сей полуфрак!»

 

Рванули, опрокинули в мгновенье.

«Как ласточка, влетела, вмиг дошла, –

Сказал Тарелкин, – Ну а под пельмени

Особенно «кедровка» хороша.»

«Я, может, и еврей, но в очень малом, –

Прожёвывая, заметил Черногуб, –

По мне так на закуску лучше сало.»

«Кто где пророс, тот дёрн тому и люб, –

Кивнул Неверов, – Пить чтоб без промашки,

Давай вдогон добавим по рюмашке!»

 

Рванули. Опрокинули... «Не диво,

Что в СССР евреем был отец.

Мне стало три, он скрылся в Тель-Авиве;

А отчим мой – хохол, и швец, и жнец.

И вырос я в хатёнке под Полтавой,

В селеньи, что нельзя назвать дырой,

Где матушкина пращурка во славу

Двоюродной ль, троюродной ль сестрой

Слыла той соизбраннице стихий,

Что Гоголь описал в мейнстриме «Вий».

 

«Пан Черногуб, что родственна та дама

Тебе, не верю, но являешь дар.»

«На Новый год мне надобна реклама...»

«Застолие – не место про пиар, –

Неверов буркнул, – Приходи в контору

С утра и до вечерних самых зорь,

А здесь дай место просто разговору,

С Тарелкиным о чём-нибудь поспорь.»

«Да бесполезно биться с ним речисто,

Мы в ощущениях антагонисты.»

 

«Причём здесь ощущенья, раз предметы

Обманывать нас могут лучше лис?!

Был, например, такой танцор балета:

Подпрыгнет и как будто бы завис! –

Вскричал Тарелкин, – А на самом деле –

Иллюзия, обман следящих глаз,

Затем, что свет, крутясь в пространства теле,

С задержками фиксируется в нас!»

«Да не шуми ты, как пчелиный рой;

Послушай, что я чувствовал порой.

 

Как раз в тот год, когда Союз распался,

А мне уже пошёл двадцатый год,

По набережной Волги я шатался

В раздумьях над дождливой рябью вод.

Вдруг ясно, как щекой касанье ветра,

Я ощущаю телом всем: река

Цепляется, что дождь за ворсы фетра,

За все остринки гальки и песка

И катится в мученьи подневольном...

Так ощутил, что пяткам стало больно!

 

Умом я не придал тому значенья...

Но вскоре, как накрыл газоны снег,

Я с лекций топал, вдруг в волне свеченья

Возник, как ниоткуда, человек

И говорит с лицом – такие лица

Ещё я не встречал до этих пор:

«Твоя Полтава будет заграницей,

Придут к вам обнищанье и позор.»

А через месяц в Беловежской пуще

Был писан договор, державу рвущий.

 

Вот я и захотел спознаться с ликом,

Спророчившим империи финал.

Дознался, обратившись к умным книгам,

Что чувством проникаю я в астрал.

Вот ты, Тарелкин, примитивно хочешь

Материю прощупать и понять,

Так с истины сбивает Демон ночи,

Чтоб ты не знался с Ангелами дня.

Вся суть не в многомерности материй,

А в вечном повторении мистерий.

 

Материя – не густо и не пусто,

Навоз для неузревших небеса;

Так нарекал её сам Заратустра

И призывал на зыбкостях плясать.»

«Весь ваш астрал – обманы ощущений, –

Взбрыкнул Тарелкин, – тут для вас с руки

Обряды ваши тёмные, как тени,

Куренья, свечи, иглы, пауки...

У всех людей в основе та лишь цель:

Пожрать, поспать да женщину в постель.

 

Телесна воля и к познанью мира:

Жить вечно телом – вот её алмаз!»

«Материализм – учение сортира:

Деянья тела сходят в унитаз, –

Неверов всхохотал, – Все ваши думки

О вас самих и больше ни о чём.

Тарелкин, разливай остатки в рюмки,

Умом не просветлились, так допьём!»

Разлил Тарелкин, выпили без тоста,

Различье душ почувствовав вдруг остро.

 

«Уж скоро два. Поклялся я невесте, –

Вздохнул Тарелкин, – что пойдём в кино.»

«И мне пора, – маг подхватил, – я к тестю

Пообещал наведаться с женой.

А не пойти, такая будет хлуда:

Душе расстройство – бросишь все дела.»

«Тарелкин, ты давай помой посуду,

А ты, волшебник, вытри со стола, –

Неверов приказал, – Без женских рук

Гощение оплачивает друг.»

 

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

 

Расстались у дверей без обниманий.

По лестнице скатились голоса...

Неверов подошёл к окну: сияьем

Меж туч чуть распахнулись небеса.

Но чувства от клочков льдяной лазури,

Как и от водки, не были пьяны:

Не слышались в них вьюжистые бури,

Не виделись в них искристые сны.

«Пойти куда, душе дав подзатыльник?..

Не стоит.» И достал, включил мобильник.

 

КАВЕЛИН

 

«Не часто мы встречаемся, Кавелин, –

Сказал Неверов, глядя в бездны глаз, –

Как будто бы живём на параллелях,

Лишь кривизна пространства сводит нас.»

«Я с коньяком. Ты выглядишь устало.»

«Да, я устал, как, в пруд попав, вода...»

«Журнальный столик. Кресла. Два бокала.

Лимон. Конфеты. В общем, как тогда.»

«Лишь за окошком осень, – не весна;

Не трепет листьев, – веток голизна.»

 

«Коньяк совковый, слышал, пах клопами,

А этот – дубом, солнцем и росой...»

«Что мы, Кавелин? Двух эпох слипанье?

Иль морок жизни, выпавшей в отстой?..

Забрёл я как-то в сон, уму неясный:

Небесный город. Матери, отцы

И бабки, деды вкруг стоят, несчастны,

А мы в гробах лежим, мы – мертвецы,

Все те, кого я видел прошлым днём

Живыми, все, кто верит, что живём.

 

Лежу в гробу я: солнце, ветер, мухи

Обсели щёки... Вдруг качнулся свет

И вмиг вокруг все старики, старухи

Помолодели, всем им двадцать лет.

И толпы их, весь город, рассмеялись,

Рассеяли уныние и страх,

А мы лишь зреньем, взглядом там остались, –

Пусты гробы, ничтожный прах в гробах.

Мы там лишь зренье, но во взглядах мысль:

Так в чём же смысл? И где он в мире смысл?»

 

«Кто б толкованьем снов не занимался,

В тех толкованьях всюду запах лип.

Минувшим ослеплён психоанализ:

Бред подсознанья. Память. Архетип...

А наша жизнь всего лишь слово, фраза,

Иероглиф ветки, тайнопись литья,

И каждый подневольно сам обязан

Прочесть тот текст в архиве бытия.

Реальность порождает акт за актом,

А смысл её приходит к нам постфактум.»

 

«В рассудке человечества усталость.

Мораль его дика, как Пошехонь.

В соль знания сознание упало,

В ней мокнет, словно жирная чехонь.

Одни под минареты и иконы

Склонили догматичности голов;

Вторые ловят пальцами бозоны,

Считая их икринками миров;

А третьи наловчили соль ума

Их эго возвышать и этих – тьма.

 

Твой образ жизни-текста, право, жалок,

Заплесневел он, как забытый хлеб:

Припомни, что в истории немало

Богов-чтецов над книгами судеб.

И где они?.. А смысл?.. Он смыв ли с тайны?

Иль мыс алмазной кромки бытия,

Что тычется иглой вечносшивальной

В изменчивого сущего моря?

Куда растёт он?.. В глубину?.. Иль в высь?..

И почему вне смысла чаще мысль?

 

Мысль ведь глупа... Соедини с рассветом

Закат грядущий, явится мысль дня.

Но «чего нет» сомкни ты с «тем, что нету»

И тоже – мысль, пустая, но родня.

Нам чувства лгут. Нам память изменяет.

А тело – гроб ума, что скроен впрок...

Так что же смысл порой в нас излучает?

Иль кто?.. Судьба? Природа? Вечность? Бог?..

Ищу, но не могу найти ответа,

И мучает меня вседневно это.»

 

«Коньяк янтарный, пухлых туч лиловость,

Лимон, конфеты, кресло, лень глотка,

Дрожанье нервов... – жизнь как к слову слово

От книги судеб очень далека.

Предначертанье смыла вероятность,

Грядущий бог и прошлый – не одно,

А ты, объять желая необъятность

Скрестил в сознаньи камень и вино.

Алмаза твердь и пьяное теченье

Друг в друге обретают различинье.

 

А что сам текст в живущей сердцевине,

Где логика и бред взметнули лес

В пустотах меж семем, синтагм и линий

Сюжета?.. Вспомни Кафку и «Процесс»!

Угрюмой жизни глюк маниакальный

Взрывая цепкой ясностью ума,

Двуликая нас обступает тайна,

Но раскрывает суть свою сама.

И сколько раз сей опус не прочтёшь,

Не понимая, всё ты в нём поймёшь.»

 

Неверов встал, суставы разминая:

«Да, жизнь, как сказка. Понял только то:

Иду туда, куда и сам не знаю,

Чтобы найти никто не знает что.»

Он подошёл к окну: дома, газоны,

Асфальт, кусты и мороси дымок,

А на площадке детской – крики, звоны

И над песком мельканье рук да ног...

«Как ни постыдно, но среди людей

Я, кажется, люблю одних детей.

 

Быть может потому, что вижу в детях

То будущее, что не нам дано:

В нас звон мечты – их смеха звонкий ветер,

В нас плач мечты – их ясных слёз зерно.

Любой младенец, только лишь встречаю,

Родную нежность будит вдруг в груди,

А дочь взросла и стала, как чужая,

Избрав себе мне чуждые пути.»

«Узки в пространстве к истине дороги,

По ним идут лишь те, кто одиноки.»

 

«Коньяк уже пьянит, а не взбодряет,

Об умном не желает слышать он.»

«Умом в Раю не выше птиц бывают.»

«Кавелин, расскажи мне райский сон.»

«Представь себе: колонны, портик, тени

Платанов на аттический фасад

Дворца, и я спускаюсь по ступеням

В аллею, где фонтаны, их каскад.

Безоблачное утро и в зелёной

Листве, как арфы, птичьи перезвоны.

 

Террасы гор все в лозах винограда,

Кой-где блистанье мраморных дворцов,

И между них, срываясь, водопады

Гремят, а блеск их капель бирюзов.

Под синим небом и вода фонтанов –

Их струй, бассейнов – синяя насквозь.

А сердцу так просторно и желанно,

Затем, что я хозяин здесь, не гость...

Лет в восемь занесло в тот образ сна.»

«Похоже на полотна Щедрина.»

 

«Похоже. Я потом узнал Сильвестра,

Но у него всё суше и бледней.»

«Как попадает взгляд в такое место,

В такую жизнь, коль не жили мы в ней?..

Иль всё же раньше жили?.. Разобраться б!..

Потом не снилось то, наверняка?»

«Ещё забрёл туда я в лет пятнадцать

И воду пил – была она сладка.

С тех пор меня уж миру не отпустят

Безбрачье красоты и святость грусти...

 

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

 

Смеркается... Пора в свою мне келью.»

«Кавелин, как ты можешь без людей

Жить днями, раз в полгода на веселье

Спускаясь из печальности своей?»

«И ты на то вполне способен тоже;

Мы ж параллельны, ты ж – почти двойник.»

«Когда б я был на двадцать лет моложе,

А то давно к веселию привык.»

«Отвыкнешь, как заскучишь в нём, поверь.

Пока, Неверов! Я захлопну дверь.»

 

НЕВЕРОВ

 

Неверов спал и вдруг сквозь вату дрёмы

Услышал скрип ключа в дверном замке

И звук шагов с младенчества знакомых,

С качалки, с погремушки на руке,

С той комнаты, где свет текущий в рамы,

Он осознал как жизнь и прелесть дня.

Глаза открыл: «Что так печально, мама,

Глядишь?.. Опять пришла бранить меня?..

Не оправдал надежду я твою:

Душой блукаю, мучаюсь и пью.

 

Не надо, мама, слёз. Прости хотя бы, –

Нет, не вино, – а боль мою и грусть.

Уж внуков самому качать пора бы,

А я в ином ребёнком остаюсь:

Всё стыдно врать, всё искренни реченья,

Всё не способен бить из-за угла...»

«Сынок, к чему тревожиться прощеньем?

Простила всё тебе, как родила.

Мы, женщины, – глупейший народ:

Рожая, всё прощаем наперёд.»

 

«Эх, мама, это мы глупы иль глупы!

Творим за блага мира вечный бой,

Трубя призывно в себялюбья трубы,

Но кем-то став, прощаемся с собой.

Иные так себя поубивали:

Им честь страшней, чем зайцу тень орла...

А почему ты, мама, в старой шали?

И как пришла, ведь ты же умерла?»

«Да кто тебе сказал, что смерть – конец?

Сейчас ещё придёт к нам и отец.»

 

«Причёска – смоль, а умерла седая...

И нет морщин... Отец?.. Но умер он!..

Ах понимаю, мама, понимаю:

Всё это – сон, печальный дивный сон,

Виденье, склада памяти излишки,

Смятенье дум, сознанья пьяный бред.

Вот я и сам уже сижу мальчишкой

В рубашке, что купили в восемь лет...

Всё это – сон, души обман и грусть.

Сейчас вот повернусь я и проснусь.»

 

Как призрак прогоняя сновиденье,

Неверов разомкнул морщины век.

Диван под боком. Жёлтое свеченье,

Шурша, в окне дробил на стёклах снег.

Дымки теней дрожали в каплях света

На мебели, на стенах, на полу.

На сердце, сновидением согретом,

Чувств угольки туманились в золу.

«Но это ж – чудо, если разобраться:

Те, кто любил нас, мёртвыми не снятся.»

 

Неверов сел. На столике журнальном –

Бутылка, в ней – остатки коньяка.

Припомнил день и мысли обвивально,

Как в сноп, скрутила чёрная тоска.

Скрутила так, что и мыслишки мелкой

Не выдернешь из немоты в слова.

Часов фосфоресцирующие стрелки

Являла циферблата голова,

Пугающе взирая с полки стенки.

И, как бетоном, скованы коленки.

 

В углу торшер с папахами плафонов

Приткнулся двухголовым казачком.

А за окном не слышно гудов, звонов,

Обжившихся в пространстве городском,

Как будто ночь оглохла, онемела,

И только стук скрежещущих часов,

Верша отсчёта гибельного дело,

Летел, хрипя, от фосфорных усов.

Так было тяжело и одиноко,

Как Люциферу под подошвой Бога.

 

Пружиной воли разогнув колени,

Неверов встал и медленно пошёл

На кухню, протыкая плоскость тени

О стулья и углы острящий стол.

В прихожей ныло холодом подъезда.

Дверь отворил на кухню и шагнул.

Вдруг пол пропал, внизу разверзлась бездна

И потащила в чёрный свист и гул...

Морозным ветром страха обожжён,

Он дёрнулся и понял: это – сон.

 

Открыл глаза. На столике журнальном –

Бутылка, в ней – остатки коньяка.

В окне метался дождик поливальный,

Фонарный свет косматил облака.

К ним с пыльным ветром уличного света

Плыл городской неистребимый гуд,

Как будто бы, гремя движком, планета

Вращала мысли тягостных минут.

На полках стенки тлели книг бока,

В пустом углу не видно ночника.

 

«Конечно ж, тот торшер в другой квартире

Стоял, в которой с первой жил женой;

Ну а часы ночами мне светили

В той, где потом любился со второй, –

Неверов вспомнил, – Памяти обманы,

Кошмарный лик смешавшихся времён!

Зарубцевались мук минувших раны,

Но призрак боли не преодолён.

Что опыт жизни?.. Коль взглянуть без позы,

Он – допустимый вид галлюциноза.

 

К примеру, чем всё дольше мыслит гений,

Чем всё мудрёней вязь его идей,

Тем всё обильней душность заблуждений

Вдыхает он в обыденных людей.

Взять мысль о богоносности народа.

Но чем же богоносен тот народ,

Который с волей злобного урода

Уничтожает собственный приплод?

В народе этом данностью расклада

И жажда святости – дьяволиада.

 

Допить коньяк? Навряд ли это нужно, –

Уж третий час и скоро день нуды:

Опять, в заботах притупляя душу,

За-ради денег пестовать труды.»

Прошёл на кухню. Там их холодилки

Достал холодной ряженки пакет,

Чтобы утишить жар утробы пылкий,

Заледенить души кошмарный бред.

Он знал давно: кисломолочным льдом

Похмельный славно лечится синдром.

 

Две кружки выпив, в комнату вернулся,

Нашёл у стенки письменный свой стол,

К зелёной кнопке быстро прикоснулся,

Экран цветами радуги расцвёл.

Ещё щелчок и вот уж вся планета

Раскрыть готова мыслей невода.

Прошёлся новостями Интернета:

Не любопытно всё; всё, как всегда.

«Здесь даже смерть обыденней, чем муха, –

Душа глуха к ней, стон не слышит ухо.»

 

Комп отрубил. Разделся. Одеялом

Укрылся, умостившись на постель:

«Спать до восьми!» Да, времени хватало,

Чтоб сбросить с тела праздничную квель.

Закрыл глаза и, выровняв дыханье,

В озёра сна поплыл наискосок:

«Жить надо проще: проклянуть исканья,

«Вконтакте» есть заветный адресок.

Да, написать...» И, в сон идя ко дну,

Вообразил возможную жену...

 

Дождь шелестел по улицам безлюдным,

Листая сны постпраздничной Руси,

И, утомясь предночьем многотрудным,

Таксисты в дрёме жмурились в такси;

И редкие неспящие машины

Летели, наливаясь свистом пуль;

И, не спеша вращая в лужах шины,

Под синим огоньком проплыл патруль...

А в спальнях сохла потная истома

Исхода абстинентного синдрома.

 

ПОСКРИПТУМ

 

А ты, который после выходного,

Что прошлый праздник даровал нам в плюс,

С похмельной головой идущий снова

Туда, где пиво с водкой шьют союз,

Вскричавший, что синдром сей длится доле,

Что автор перцем правды пренебрег,

Заметь, что мой герой – не алкоголик,

Обычного уклада человек.

Оженится он вскоре, может быть,

И, как иные, вовсе бросит пить.

 

Хотя бывает и наоборот:

Как женится такой, то больше пьёт,

Поскольку абстинентнее вина

На тропах дней, натруженных и праздных,

Становится порою нам жена

В своих любвях-страстях однообразных.

Но коль подумать, то одно желанье

Нас в омут пьянки топит с головой:

Найти за опьяненьем пониманье,

Хоть в болтовне предстать самим собой.

Рейтинг@Mail.ru

© ООО«Компания». 2014 г. Все права защищены.

Яндекс.МетрикаЯндекс.Метрика