⁠КАЗНЬ ПУГАЧЁВА

 

Нынче праздник у честного народа,

у московского града святого –

превратят самозванца в урода,

четвертуют Емельку Пугачёва.

 

Голытьба растаращила зенки,

жала гордости и мести упрятав:

не видали почитай что со Стеньки

такого удалого хвата!

Вон везут, под стволами в тулупе!

Малоросл при сухощавости смуглой.

Только взгляд исподлобочный крупен –

так и жгут эти карие угли!

Попалил благородные храмы,

подушил дворянских детишек,

а теперь примет муки и сраму

за все подлости дворовых людишек,

за все зверства башкир некрещёных,

за бунтовские яицкие силы...

Глянь, как грифы, графья на балконах

когтями вцепились в перилы!

И купчины поглаживают брюхи,

выставили бороды шишами:

слава Бибикову, избежали прорухи,

не достались босоте с барышами!

Эх, смотри на помост как восходит!

Возлетает! Хотя и без крыльев.

А за ним что за бледный колодник?

То дружок его любимый, Перфильев.

Манифест-то читают манером.

Эх, мудра государыня! Слышим!

Глянь, Пугач крест творит старовером.

А Перфильев затрусил – неподвижен.

 

Иерей краток был, но заботлив.

Совершая обряд свой точёный:

что же делать, проказлив и скотлив,

но умрёт, как и все, неотлучённый.

За грехи пусть ответит перед Богом...

Да и кто здесь на погибель не грешен?

Кто жалеет так сирых и убогих,

как тот, кто четвертован иль повешен?

 

Поклонился Емелька низкоглаво,

прорычал, аки лев, над толпою:

«Ты прости меня, народ православный,

если в чём я согрубил пред тобою!»

 

Как медведи, два страшенные ката

рвали надвое белый тулупчик,

к эшафоту пригибали горбато:

слишком прямо ты хаживал, голубчик!

Ну, а третий топориком тюкнул –

хорошенько знал кровавое дело –

и ручищей-то поддёрнул, как крюком, –

голова над толпой возлетела

прочь от тела, но та же всё ликом,

рот раскрыла, словно клюв хищный кочет.

В голытьбе кто-то радостно крикнул:

«Глянь, Пугач-то и мёртвый хохочет!»

 

А с балкона: «В голытьбе – всяк подонок!

Как пред Панина вора предстали,

тот брехал: дескать, он – воронёнок,

ну а ворон по воле летает».

 

Те же каты, накликивая лихо,

руки-ноги Емельке рубили;

а потом четвертован был тихо

цепенелый от труса Перфильев.

 

Воронёнок, вор, народное семя...

Ворон прятался до времени в ночи.

Разобьёт он боярское темя!

Расклюёт он дворянские очи!

2009

Рейтинг@Mail.ru

© ООО«Компания». 2014 г. Все права защищены.

Яндекс.МетрикаЯндекс.Метрика